1521.Учебная работа :Азиатский способ производства

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (1 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...

Азиатский способ производства»,» 55

Оглавление

  • ВВЕДЕНИЕ
  • 1. Сущность азиатского способа производства
  • 2. Азиатский способ производства и отечественная историческая наука
  • 3. Современные представления об азиатском способе производства
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
  • Введение
  • Баталии по вопросу о крупномасштабном членении исторического процесса в последние годы превратились в междисциплинарные, привлекая к себе внимание историков, философов, экономистов. Свидетельством тому своего рода итоговые монографии, а также многочисленные статьи, обзоры дискуссий и « круглых столов», появившиеся в начале 90-х годов ХХ века.
  • Интерес к данной проблематике, затрагивающей глубинные методологические основы исторического познания, был велик всегда. Вспомним хотя бы «извечный» спор марксистов со сторонниками «идеальных типов» Макса Вебера. Но в заключительной трети XX века этот интерес перерос в бум, детерминированный целым комплексом причин. Обозначим наиболее существенные из них.
  • Во-первых, это дискуссии, прокатившиеся в разное время в исторической науке в связи с ее конкретными проблемами.
  • Такой характер носила дискуссия о так называемом азиатском способе производства (вернее, ее новый всплеск, относящийся к 60-м годам, поскольку первый этап дискуссии состоялся еще в 20-е годы). В ходе дискуссии выявились, на наш взгляд, четыре существенно отличающиеся Друг от друга точки зрения по вопросу о конкретно-историческом содержании азиатского способа производства 2. Вкратце излагая их, постараемся « вынести за скобки» те общие моменты, которыми они объединяются независимо от воли авторов.
  • 1. Сущность азиатского способа производства

Идею о существовании особого «азиатского» способа производства выдвинул К.Маркс. Обоснование этой идеи не было, однако, полным и исчерпывающим, что послужило поводом видеть в ней лишь случайный и необязательный, даже забытый впоследствии изгиб мысли Маркса. И хотя специалисты-марксологи решительно отвергли подобный подход, факт остается фактом: не вписавшись в пятичленную схему формаций (первобытность — рабовладение — феодализм — капитализм — социализм), представление Маркса о Востоке как об особом феномене оказалось, как это ни парадоксально, непризнанным в марксистском обществоведении.

Быть может, Маркс был неправ и идея оказалась нежизнеспособной? Ведь нет сомнений, что он очень мало знал о Востоке, тогда как современное востоковедение дает специалистам неизмеримо больше. Но, если бы дело обстояло именно так, идея «азиатского» способа производства уже давно умерла бы естественной смертью. Между тем она живет. Дискуссии на эту тему не прекращаются, причем далеко не только в среде марксистов. В чем же суть проблемы?

Знакомясь с восточными обществами и государствами, изучая азиатскую общину как первичную ячейку всего Востока, Маркс не увидел там частной собственности (только частное владение) и придал этому обстоятельству ключевое значение. А коль скоро нет частной собственности — что можно сказать о классах? Показательно, что Маркс, открывший миру борьбу классов как движущую силу прогресса, никогда не говорил о классах и тем более о классовой борьбе на Востоке, не упоминал о существовании там рабовладения или феодализма как формаций. Восток для него — это особая структура, где всесильному государству во главе с «восточным деспотом» («связующим единством») противостоит аморфная нерасчлененная масса объединенных в многочисленные социальные корпорации (общины) производителей, за счет ренты-налога с которых существуют объединенные в государственный аппарат социальные верхи, управляющие обществом. Эквивалентом частной собственности в этой структуре выступает верховная собственность государства, олицетворенного государем; эквивалентом классов и классовых антагонизмов — иерархическая система «поголовного рабства», в рамках которой любой нижестоящий бесправен перед вышестоящим, а деспотизм и произвол власти опираются на силу государственной машины.

Поневоле упрощенная и огрубленная, эта общая схема для времен Маркса была гениальным прозрением. В том немногом, чем располагало востоковедение его времени, Маркс увидел главное, что позволило ему сделать верные выводы о характере традиционных восточных обществ. Современное востоковедение в состоянии во многом дополнить (кое в чем исправить) и убедительно аргументировать идеи Маркса о восточных обществах и «азиатском» способе производства, особо подчеркнув при этом их суть: кардинальное отличие традиционных восточных (а точнее — всех неевропейских) структур от привычных европейских, на основе изучения которых и была в свое время отработана пятичленная схема, претензии которой на всемирно-историческую всеобщность ныне оказываются все более несостоятельными.

Следует сразу же заметить; что именно эта суть концепции «азиатского» способа производства, равно как и соответствующие тенденции современного востоковедения, наиболее болезненно воспринимаются сторонниками классической пятичленной схемы. Они не могут не видеть очевидного, но в то же время не в силах признать существование структурных различий между Западом и Востоком… между тем… нет ничего необычного в том, что на определенном этапе развития человеческое общество пошло двумя несходными путями и что именно такого рода структурное несходство привело к существованию двух различных феноменов — Европы (с античности) и традиционного Востока. …

Европейская и неевропейская структуры.

Современная антропология с достаточной степенью убедительности свидетельствует о том, что процесс генезиса государственности всегда и везде протекал примерно одинаково и был связан не с формированием частной собственности и классового общества (что «по старинке» еще считается несомненным в марксистском обществоведении), а с оформлением ранних политических образований типа протогосударств. Это и есть тот самый неевропейский путь развития, о котором идет речь и который имел в виду Маркс, когда писал об «азиатском» способе производства. Протогосударства и раннегосударственные образования возникали на Древнем Востоке, в Африке и доколумбовой Америке, в средневековой Европе и Азии, в Полинезии.

На фоне этой общей нормы античная структура оказалась не просто исключением, но своего рода мутацией, социальным скачком, отрицающим предшествующую основу, или результатом некоей архаической революции, нигде и никогда более не повторившейся в подобной форме. В результате уникального стечения обстоятельств в Древней Греции (да и то далеко не везде) на основе микенской и гомеровской, «азиатской» по типу структуры возникла принципиально иная — античная с общепризнанным господством частной собственности в социально-экономических (производственных) отношениях. Тем самым была заложена основа европейского пути развития — того самого, что привел позднесредневековую Европу к капитализму. В этом смысле капитализм — детище именно античности, тогда как феодальная Европа — особенно раннефеодальная, столь красочно описанная А.Я. Гуревичем, — не что иное, как типично неевропейская структура, правда, по меньшей мере со времен Цезаря, находившаяся под определенным воздействием со стороны античной. …

Основные признаки (комплекс элементов) античной структуры.

Античный тип общества сформировался на основе развитых торговых связей и средиземноморского мореплавания, что сравнительно рано привело к широкому распространению, а затем и господству товарно-денежных отношений и, как следствие этого, к заметному имущественному неравенству внутри коллектива, общины. И хотя реформы Солона в начале VI в. до н.э. частично выправили положение и укрепили общину, они в конечном счете лишь санкционировали уже сложившуюся структуру: основой производственных отношений ранней античности стало ориентированное преимущественно на рынок частное (индивидуально-семейное) товарное производство, часто с эксплуатацией в хозяйстве труда рабов.

Опиравшееся на частную собственность товарное производство способствовало достаточно отчетливой классовой дифференциации общества, хотя степень этой дифференциации, равно как и роль основного классового антагонизма (раб — рабовладелец) в античном мире нередко преувеличивается. Возрастала роль разделения труда с основанным на товарно-денежных отношениях обменом товарами и услугами. Община с ее самоуправлением превратилась в коллектив равноправных, но в имущественном отношении весьма неодинаковых граждан (город-государство, античный полис), функционирующий в условиях расцвета и господства частнособственнических отношений и вызванных ими к жизни генеральных принципов и институтов.

Одним из них было государство, т.е. сложившаяся на основе традиций общинного самоуправления политическая организация. Следует отметить, что в античной структуре причастность к власти не давала ни материальных выгод, ни даже ощутимых привилегий; это была почетная и престижная общественная обязанность, не более того. Право принимать участие в управлении коллективом имел каждый полноправный член коллектива, каждый гражданин. Поэтому-то государство в античном обществе и было орудием власти экономически и политически господствующего слоя полноправных граждан или, если угодно, класса частных собственников — с существенной оговоркой, что, по меньшей мере в греческих полисах, этот класс обычно представлял собой большинство населения.

Соответственно выглядела и правовая система, которая была сориентирована на легитимацию и защиту интересов граждан. На этой правовой и политической основе в античных полисах сложилось то, что можно назвать «гражданским обществом» со всеми присущими ему атрибутами, принципами, идеями и институтами, включая демократию, личные права и свободы, признание социальной значимости индивида, чувства достоинства и самоуважения гражданина, создание условий для развития творческих потенций личности, ее индивидуальной инициативы, энергии, предприимчивости и т.п.

Разумеется, не всегда и не везде все упомянутые принципы и права могли быть реализованы. Демократия и республика как институты не были всесильными, а в римское время к древнегреческой тирании были добавлены имперские преследования и притеснения. по, несмотря на все это, права и принципы как таковые уже были сформулированы и общеизвестны. Идея, овладевшая массами, стала весьма серьезной материальной силой, неотъемлемой частью общественного сознания. За свои права люди боролись, готовы были идти на смерть. И хотя античная демократия, как и частнопредпринимательская деятельность, по меньшей мере частично, функционировала не только на фоне бесправия рабов и иных неполноправных слоев населения, но и за счет их эксплуатации — и это весьма существенно, — она все же сыграла огромную роль в истории Европы и всего мира. Во всяком случае, «гражданское общество», демократия, права и свободы, гарантии частнособственнической деятельности обособленного и вычлененного из коллектива индивида — гарантии, которые даны ему коллективом и охраняются законом, — стоили весьма многого. Можно сказать, что на этом фундаменте зиждилась вся античная структура, что принципиально отличало ее от неантичной, практически незнакомой со всем этим комплексом социально-политических и правовых норм, обеспечивавших свободную экономическую деятельность индивида, частного собственника.

Комплекс основных элементов неевропейской структуры.

Ни одно из неантичных обществ, включая и те, что формировались сравнительно поздно и, казалось бы, в благоприятных условиях весьма развитых товарно-денежных отношений, даже в районах международных торговых путей, как то было с предисламскими арабскими протогосударствами типа Мекки, не только не обладало «классическим» обликом античной структуры, но и не эволюционировало в этом направлении. Ни одно из них не знало безусловного, ничем не ограниченного и тем более легитимированного и защищенного всеми необходимыми политическими и правовыми гарантиями господства частнособственнического хозяйства со свойственной ему активной частнопредпринимательской деятельностью индивида, не было знакомо с античным «гражданским обществом». Случайно ли это? Отнюдь. Скорее естественно и закономерно, особенно если обратить внимание на условия и обстоятельства генезиса ранних обществ, которые типологически предшествовали античности и принципиально отличались от нее тем, что возникали на базе первичной формации, вырастали непосредственно из недр первобытности — независимо от того, происходило ли это в глубокой древности или, как кое-где в Африке, почти на наших глазах. В судьбах неевропейских обществ это важное обстоятельство сыграло решающую роль, предопределив их многие принципиально-структурные отличия от античности.

Дело, прежде всего, в том, что не только о господстве, но и о существовании частной собственности как института в обществах, выраставших из недр первобытности, не могло быть и речи, ибо для формирования частной собственности как таковой необходима была, как минимум, трансформация общины по античной модели, т.е. замена нерасчлененного коллектива на коллектив индивидов-собственников, к чему складывавшиеся на базе первобытности ранние надобщинные структуры не были готовы.

Альтернативой частной собственности в ранних формирующихся неантичных структурах стал институт власти-собственности, со временем все прочнее укреплявшийся и тем определявший характер общества в целом. Суть феномена власти-собственности сводится к тому, что в условиях формирования надобщинных политических образований, протогосударств, владение и распоряжение ресурсами нерасчлененного коллектива становится функцией ставших над общинами субъектов власти, вождей и их окружения. Коллективная собственность общин трансформируется в верховную государственную собственность как функцию власти. Власть и собственность слиты воедино, причем восходящий к строгим нормам первобытной реципрокности взаимообмен здесь принимает форму обмена деятельностью: низы, т.е. объединенные в нерасчлененные коллективы общин производители, заняты производством, тогда как стоящие над ними немногочисленные, но облеченные властью верхи (аристократы, жрецы, воины, чиновники) и обслуживающий их все возрастающий персонал (домочадцы, слуги, рабы, ремесленники, торговцы и др.) заняты в сфере управления, без нормального функционирования которой усложнившаяся структура уже не может существовать. Несмотря на некоторое развитие ремесел и товарно-торговых связей, хозяйство описываемой структуры в целом еще очень долго остается натуральным. Производители выплачивают в казну часть произведенного ими продукта (это касается не только земледельцев, но и ремесленников, занятых в сфере услуг рабов и прочей челяди), за счет централизованной редистрибуции которого существуют причастные к власти.

Государство в этой структуре — не орган большинства, не орудие господствующего класса. Будучи субъектом собственности, оно в лице аппарата власти само выполняет функции и играет роль господствующего класса (государство-класс, по определению М.А. Чешкова). В рамках описываемой структуры государство — никак не надстройка над базисом, но важный элемент производственных отношений, доминирующий над обществом (не слуга его, кал по характерно для античной и тем более капиталистической Европы). По отношению к такому государству все непричастное к власти население суть безликая масса подданных, но никак не граждане. Пусть это население делится по правовым, имущественным и иным признакам на различные категории — по отношению к власть имущим все они рабы («поголовное рабство»). Разумеется, склонившее голову перед всемогущим государством общество ни в коей мере не может считаться гражданским (речь не о термине, а о сути понятия). Не будучи знакомым ни с демократией, ни с такими понятиями, как права и свободы личности, оно и не стремится ни к чему подобному. Зато оно ревниво оберегает существующий статус-кво. В условиях, когда для произвола и деспотизма власти существуют максимально благоприятные возможности, это достаточно важно. Для достижения этой цели общество мобилизует все доступные ему средства, и прежде всего санкционированную религией и обычаем систему нормативных установок, строгих правил социального бытия. Создается и система правовых норм. Ориентированная на защиту интересов государства и казны, она одновременно регулирует отношения людей, исходя опять-таки из сложившихся принципов взаимоотношений. Наконец, возникает система социальных корпораций (община, клан, каста, цех и т. п.), в задачу которой входят как защита индивида от произвола властей, тал и облегчение функций администрации. Система корпораций — своего рода компромисс между государством и обществом, причем конечной целью его опять-таки является взаимовыгодное укрепление статуса-кво.

На определенном, причем достаточно раннем, этапе развития описываемой структуры протекающие в ней социально-экономические процессы (рост престижного потребления верхов, появление частного рабовладения, увеличение доли товарного хозяйства, развитие частной торговли и всей сферы товарно-денежных отношений и т.п.) приводят к феномену приватизации. Появляется частная собственность, которая становится конкурентом казны в деле эксплуатации производителей и присвоения прибавочного продукта. Частный собственник противостоит власти-собственности государства, причем в этом заключается не столько ирония ситуации (пигмей перед лицом Левиафана) сколько драма собственника в неевропейской структуре. Слабая и не опирающаяся на легитимирующие и защищающие ее институты и нормы частная собственность не в состоянии противостоять мощному и эффективно функционирующему государству. Как и все остальное общество, она вынуждена склонить голову перед ним и принять предложенный ей статус строго контролируемого, постоянно ограничиваемого и практически беззащитного перед произволом власть имущих рода деятельности. Быть может, ее шансы улучшаются в те периоды, когда государство слабеет, наступает эпоха кризиса, децентрализации, нарушения привычной нормы и всеобщего недовольства населения? Ничуть. Острие социального недовольства в подобные периоды неизменно направлено именно против разбогатевших и потому выделяющихся на общем фоне нищеты и бедствий частных собственников. В глазах обедневшего люда именно стяжатели являются виновниками кризиса и нарушения нормы — неудивительно, что они расплачиваются за это своим достоянием. Создается своего рода заколдованный круг, разорвать путы которого искусственно ослабленная частная собственность практически не в состоянии. Вот почему под покровительством и строгим контролем всесильного государства предпринимательская активность имеет оптимальные для своего существования в рамках описываемой структуры условия.

Ранняя структура неантичного типа, являвшая собой весьма устойчивую по основным параметрам надобщинную организацию с примерно стандартным набором элементов и признаков, всегда начиналась с политогенеза, с возникновения протогосударства. Сердцевиной и стержнем ее была власть-собственность, олицетворенная государством. Возникновение в стратифицированном обществе правящих верхов, существующих за счет централизованной редистрибуции ренты-налога, выплачиваемого в казну всеми остальными, и создавало, собственно, структуру, о которой идет речь.

Раз возникнув и начав институционализироваться, структура этого типа, с одной стороны, укреплялась за счет поддерживавших ее связей (увеличение прослойки правящих верхов за счет воинов и чиновников, жрецов и обслуживающих верхи ремесленников, слуг и рабов; сохранение нерасчлененности социальных корпораций, прежде всего общин, при отсутствии условий для появления индивида-собственника как независимого, экономически и социально самостоятельного субъекта, чья деятельность была бы ограждена системой правовых гарантий; возникновение административно-правовой системы, ориентированной на защиту интересов государства и казны и допускавшей произвол в отношении подданных, — словом, подчинение общества всесильному государству), а с другой — автоматически воспроизводилась, умело адаптировалась при меняющихся условиях, даже регенерировала после преодоления кризисов (к этому и сводится значимость заложенного в структуру в момент ее формирования социального генотипа, благодаря которому сохраняется устойчивость и неизменность иерархической пирамиды элементов и связей даже тогда, когда структура усложняется за счет новых элементов и связей). Практически это означает, что структура устойчиво консервативна и способна к саморегулированию в меняющихся обстоятельствах. Механизм функционирования ее запрограммирован таким образом, что появление новых элементов и связей — будь то частная собственность и развитое городское ремесло, торговля, деньги и рыночное хозяйство, долговая кабала и ростовщичество и т.п. — не взламывает ее изнутри, а ведет к выходу на передний план ее регулирующей функции, в задачу которой входит найти каждому из новых элементов такое место, которое не ослабляло бы основ самой структуры, ее структурообразующей системы связей.

При таких обстоятельствах взломать структуру изнутри почти невозможно. Практически это случилось лишь однажды, в античности, причем сопровождалось радикальной трансформацией структуры-предшественницы. Основным стечем иерархической пирамиды элементов и связей оказалась развитая частная собственность. Наиболее значимыми в структурном отношении элементами стали индивидуальное товарное хозяйство с эксплуатацией чужого труда, характерные для «гражданского общества» политические и правовые институты, о которых уже шла речь, и т.п. Словом, возникла принципиально иная структура (иной социальный генотип), тоже устойчивая, саморегулирующаяся, автоматически воспроизводящаяся, умело адаптирующаяся к обстановке и способная к регенерации при благоприятных обстоятельствах.

Динамика эволюции и проблема взаимодействия обеих структур.

Саморегулирующийся механизм функционирования обеих докапиталистических структур во многом определял закономерности и пределы их эволюции. Правда, эти пределы были разными. Для античной структуры, более развитой и основанной на импульсах, по своему характеру динамичных и склонных к наращиванию нового качества (частнособственническая энергия, инициатива, предприимчивость), тенденцией было последовательное развитие частной собственности, которая наиболее энергично проявляла себя в городах — будь то полисы вроде Афин в древности, торговые республики типа Генуи и Венеции в раннем средневековье или европейские города со всеми их привилегиями и нормами самоуправления в период господства феодальных порядков. Как известно, эпохи Возрождения и Реформации создали новые благоприятные условия для дальнейшего быстрого и успешного усвоения и развития античного наследия, а первоначальное накопление капитала после Великих географических открытий создало материальную базу для вызревания на этой благоприятной основе капитализма. Капитализм в этом смысле — детище европейского городского хозяйства с его экономическими нормами, политической автономией и правовой культурой, а все это восходит, как на это правильно обратил внимание в своей статье Л.Б. Алаев, не к европейскому феодализму, а к наследию античности.

Итак, динамика эволюции античного типа общества через развитое товарное хозяйство Рима и городское хозяйство средневековой Европы вела к генезису капитализма, причем вся эта линия от начала до конца принципиально вписывалась в рамки одной структуры — той, что была основана на частнособственническом начале в качестве ведущего элемента, несущего стержня иерархической пирамиды связей античного типа.

Иная динамика и иные пределы роста были у неевропейских обществ. Здесь саморегулирующийся механизм, имевший тенденцию к укреплению власти-собственности и всесильного государства, не только не вел к расцвету частнособственнической инициативы и энергии, но и, напротив, был озабочен прямо противоположным, т.е. ограничением ее активности и созданием системы строгого контроля над ней. Города на традиционном Востоке пышностью, величиной и богатством, изысканностью изделий ремесла и обилием товаров ничуть не уступали европейским, а подчас и превосходили их. Но это никак не влияло на структуру общества в целом: под строгим контролем государства, без необходимой административно-правовой основы самоуправления, лишенные не только привилегий, но и приемлемого статуса городские жители, несмотря на их богатства, не имели перспектив для развития своей энергии и предприимчивости до такой степени, чтобы частнособственнический уклад стал ведущим способом производства и породил структуру античного типа, не говоря уже о капитализме. Динамика эволюции в этих условиях сводилась к цикличному развитию по туго сжатой спирали с межленным наращиванием количественных изменений (но также и со спорадическими крушениями, кризисами, сменами этносов, государств, династий, религий и т.п.).

Для неевропейских обществ залогом прогрессивного поступательного развития исторического процесса могло быть лишь взаимодействие структур обоих типов. Разумеется, не всякое случайное влияние давало позитивный результат. Длительный, растянувшийся почти на тысячелетие, период эллинизации, а затем романизации и христианизации ближневосточного региона (включая Древний Египет и древнее Двуречье, Сирию и часть Ирана) не привел к радикальной перестройке структуры, которая вновь обрела внутреннюю устойчивость после исламизации. Кстати, и германские племена, активно контактировавшие с Римом еще на рубеже нашей эры, начали заметно демонстрировать последствия античного влияния не ранее чем через тысячелетие (во многом благодаря их христианизации). Впрочем, это не должно вызывать удивление, ибо устойчиво-консервативный механизм саморегулирования для того и создавался веками, приобретая характер социального генотипа, чтобы быть достаточно надежным в случае внешнего влияния, о котором идет речь. Только когда неевропейские общества оказались внутренне ослабленными перед натиском европейского капитализма, ситуация изменилась: в ХVIII — XIX вв. эти общества были затянуты стихией капиталистического рынка в беспощадный водоворот колониализма (это коснулось не только Востока: для доколумбовой Америки альтернативой колониализма была латинизация). И вот тут-то децентрализованные или искусственно ослабленные вторжением колониального капитала традиционные структуры — прежде всего восточные — устоять не смогли. Они дали трещины в иерархической пирамиде традиционных связей, причем эти трещины-разрывы сразу же стали замещаться новыми связями, рожденными новыми условиями существования.

К чему это привело? В небольшом числе случаев (Япония и некоторые другие страны, в основном из числа причастных к дальневосточной конфуцианской цивилизации) — к почти полной замене ведущего элемента старой структуры новым, к выходу на передний план в качестве структурообразующего стержня частнособственнического капиталистического принципа отношений. В подавляющем большинстве остальных — к тому, что традиционная структура оказалась разрушенной далеко не полностью. Степень этого разрушения в разных случаях различна, но во многих случаях она не очень велика, что привело к тому, что, испытав серьезную деформацию, нарушение привычных связей, сбой апробированного веками механизма нормального функционирования, структура в целом осталась жизнеспособной. Пережив шоковый период, растянувшийся где на век-полтора, а где на считанные десятилетия, структура начала регенерировать, продемонстрировав немалые адаптирующие возможности. Характер адаптации и ее формы весьма заметно варьируют в зависимости от самой с — раны, о которой идет речь, — от ее норм и принципов существования, культуры, религии, принадлежности к той или иной из великих традиций-цивилизаций. Но в целом результат сводится к одному — к появлению более или менее мощной отторгающей функции.

Конечно, такого рода функция как часть защитного механизма существовала в традиционных структурах и прежде. Но, когда встал вопрос об их жизни и смерти, роль этой функции должна была резко возрасти, что и произошло. Формы же ее проявления зависели от многих конкретных обстоятельств, причем в ряде случаев, как в современном Иране, они поражают своей откровенной апелляцией к фундаментально-безоговорочному культу древних традиций, глубинная суть которого — активная оппозиция западному капиталистическому образу жизни (антиимпериализм, антиколониализм, а то и просто антифорейнизм). Именно опирающаяся на родные традиции оппозиция Западу дает немалый импульс для усиления роли государства в жизни страны, т.е. для восстановления подорванного колониальным капитализмом привычного традиционного структурообразующего стержня в пирамиде связей. Пусть в структуре теперь много новых элементов, новых связей, с которыми нельзя не считаться, — основным стержнем ее, хотя и более слабым, менее подкрепленным старыми элементами, часть которых перестала функционировать либо оказалась малоэффективной в новых условиях, остается государственно-регулирующее начало.

Собственно, «азиатский» способ производства — это государственный способ производства, в своих различных модификациях хорошо известный как подавляющему большинству докапиталистических обществ всех континентов, включая доантичную и средневековую Европу, так и современным развивающимся странам. Суть его сводится к отсутствию частнособственнического начала в качестве ведущего стержня традиционной структуры и к господству в ней государственно-регулирующего начала, надежно защищенного всеми элементами и всей системой связей этой структуры, этого типа обществ.

История демонстрирует бесконечное множество конкретных вариантов обществ и государств с господством государственного способа производства. Как это ни парадоксально, но среди них немало и таких, где государство не представляет собой большой силы, — достаточно напомнить о доисламской Индии, о длительных периодах политической раздробленности и децентрализации в остальных странах, будь то мир ислама или средневековая Европа. Смысл здесь не в силе государства как такового, хотя это очень важный фактор. Государство не обязательно должно выступать в форме гнетущей власти (хотя так часто бывало). Суть способа производства, о котором идет речь, сводится к тому, что государство выполняет функции субъекта производственных отношений, что оно — элемент производства в том секторе, за счет активности которого в основном существует общество. Это особенно наглядно видно на примере современных развивающихся стран, где функции государства в принципе те же, что и на традиционном Востоке, хотя характер современного производства позволяет ставить вопрос о государственном капитализме, что обычно и делается.

Выдвижение на передний план в спорах о формациях проблемы государственного способа производства в любом ее варианте, в любой модификации весьма перспективно. Преимущество по сравнению, скажем, со стремлением сблизить европейский феодализм с обществами средневекового Востока — в том, что нет нужды перекраивать реалии ради того, чтобы втиснуть всех в единый эталон. Иначе не ответить на главный вопрос: почему европейский феодализм породил капитализм, а в чем-то близкие ему восточные структуры, как их ни назови, органически не могли сделать того же? В том-то и суть, что капитализм — как это ни непривычно звучит — был порожден не феодализмом, а позднесредневековой европейской структурой, и ничем больше. Конечно, можно назвать эту структуру феодализмом. Но при этом надо помнить, что в основе процесса генезиса капитализма лежала дефеодализированная и восходящая многими своими параметрами к античности структура предкапиталистической Европы. Не видеть этого — значит не понимать сути процесса генезиса капитализма: для возникновения его нужны были те элементы, отношения и связи, которые структурно восходили к античности и полностью отсутствовали в традиционных неевропейских обществах.

Стадиально «классический» доренессансный европейский феодализм совпадает с ранней фазой в цикле развития традиционного Востока, близкой к первобытности и связанной с децентрализацией. Такого рода фазы встречались в истории не раз, а в наиболее яркой форме представлены, скажем, в чжоуском Китае. Но если говорить о динамике цикла, то нельзя забывать, что основные свойства и закономерности неевропейских обществ более рельефно проявляют себя в фазе расцвета централизованного государства (стадиально аналогичной европейскому абсолютизму с его дефеодализацией). А на этой фазе сравнивать традиционный Восток с Европой уже не приходится: европейский абсолютизм не чета восточному государству; он в постренессансной Европе уже существует в условиях вышедшего на передний план и трансформирующегося в направлении к капитализму античного наследия, с добавлением к нему мощного воздействия со стороны протестантизма. Словом, формационно это принципиально разные структуры… Поэтому, оставляя в стороне вопрос о феодализме как формации в Европе, следует заметить, что вне Европы нечто аналогичное было лишь элементом цикла в рамках иного — государственного («азиатского» по Марксу) — способа производства».

2. Азиатский способ производства и отечественная историческая наука Серьезное изучение древневосточной истории началось лишь в первой половине XIX в. с успехами ближневосточной археологии и дешифровкой египетских иероглифов и месопотамской клинописи. К этому времени в европейской литературе уже сложилось представление об особом пути развития восточных обществ, опиравшееся на материалы средневекового и нового Китая, частью Индии. Именно он лег в основу концепций Ш. Монтескье и Г. Гегеля, представлявших Восток как особое застойное общество. Сравнение постепенно вырисовывавшихся древнеегипетского, ассирийского, вавилонского обществ с европейской античностью Греции и Рима еще более укрепляло историков в этом мнении. В древней истории Европы отчетливо просматривался республиканский строй, демократия, активная личность античного гражданина, динамичность развития. Одновременно исследователи уделяли большое внимание рабству, широко распространенному в Древней Греции и в Риме. В немалой степени это внимание определялось аболиционистским движением в США, некоторые идеологи которого пытались видеть в судьбе Древнего Рима прямое предупреждение современному рабовладельческому обществу. Поэтому для литературы XIX в. общим местом были представления о том, что античность — это рабовладельческий строй, экономическую основу процветания древнегреческих государств и Рима составлял труд рабов, эксплуатация рабов принимала наиболее жестокие формы, рабы были отделены от свободных резкой экономической и социальной гранью. Древневосточный же материал рисовал совсем иную картину общества: крупные дворцы и храмовые комплексы, мощная деспотическая власть правителей, резко противостоявших основной массе трудящегося населения. На Востоке не просматривалось и намека на демократию, обеспеченность прав личности, его культура была резко отлична от античной. Зато прослеживались явные параллели в культуре и общественном строе древнего и средневекового Востока. Естественно, что по крохам поступавший материал осмыслялся в русле уже сложившихся теоретических установок об отсутствии динамики и застойности Востока. Внимание в это же время европейских ученых к общинному строю и вышедшие работы А. Гакстгаузена и Г. Маурера об общине дали возможность высказать предположения, объясняющие застойность восточного общества. Зависимая община, существовавшая в Китае, Индии и других странах Востока в средние века, была встречена здесь европейскими колонизаторами и в новое время. Ориентированная только на самовоспроизводство, она выглядела очень логичной социальной ячейкой противного динамике общества. Поэтому общинный строй с его ограниченным развитием ремесленного производства, патриархальностью быта, слабой дифференцированностью личности и другими характерными чертами стал рассматриваться в качестве основы восточного деспотизма, сознательно поддерживавшего этот строй в состоянии стагнации. Таким образом, представление об особом общественном строе на Востоке стало достоянием науки. В таком виде оно вошло в вызревшие к этому времени концепции, осмыслявшие исторический путь человечества. Во второй половине XIX — начале XX вв. в социологии наиболее популярными были концепции К. Бюхера и Э. Мейера. К. Бюхер резко разделял промышленное капиталистическое общество и докапиталистические традиционные, ориентированные не на расширенное воспроизводство, а на самообеспечение. Поэтому он сближал рабовладельческие и феодальные общества Европы, как имевшие сходную экономическую основу. Эта идея нашла крайнее выражение у М. Вебера, отрицавшего рабовладельческий строй в античности. Для Вебера все докапиталистические общества были феодальными. Восточные же общества в рамках такого взгляда на историю рассматривались как особый азиатский строй, параллельный европейскому, но не ведущий к капитализму. Иных взглядов придерживался крупный специалист по древней истории Эд. Мейер, резко противопоставлявший рабовладельческое и феодальное общества. Античное рабовладельческое общество с его динамизмом, активностью, богатством, развитием торговли он сближал с современным буржуазным обществом. На этой основе выросла его знаменитая «теория цикличности», напоминающая современному читателю ленинское представление о спиралевидном развитии истории. Согласно «теории цикличности» человечество в своем развитии прошло два цикла, состоящих каждый из трех ступеней: первобытность — феодализм —капитализм. Первый цикл относится к древности: первобытность породила древневосточные государства (восточный феодализм), а их сменили античные Греция и Рим (античный капитализм). Второй цикл проходит современная цивилизация: носителями первобытности в нем германцы, разрушившие Римскую империю, их строй породил европейский феодализм, из которого вырос современный капитализм. Таким образом, историческая наука конца XIX — начала XX вв. оставила в наследство рождавшейся в 20-30-х гг. советской марксистской науке два представления о Древнем Востоке. Согласно первому из них на Древнем Востоке сформировался отличный от европейского азиатский путь развития. В соответствии со вторым — на Древнем Востоке имел место феодализм, пусть и в несколько иных Формах, чем в Европе. В период становления советской науки очевидной была необходимость уточнить ход развития всемирной истории. Этому была посвящена целая полоса социологических дискуссий 1925-1935 гг. В их ходе особое внимание уделялось Востоку, где наблюдался подъем национально-освободительных движений. Его кульминацией стала революция в Китае 1925-27 гг. Первые работы советских историков были написаны в русле прежних представлений о феодализме на Востоке (Н.М. Никольский) и особом пути развития (Е.С. Варга). Важным аргументом в спорах историков и социологов были идеи классиков марксизма. Обратившиеся к работам К.;Маркса, специалисты обнаружили целый комплекс высказываний об азиатском способе производства, написанных в русле представлений об особом пути развития восточных обществ. Идея специфики азиатского способа производства стала особенно популярной в связи с отходом гоминьдана от революции и переворотом Чан Кай-ши в 1927 г., поставившим вопрос о путях развития китайского общества. До 1928 г. дискуссия о путях развития восточных обществ развивалась как сопоставление концепций феодализма и азиатского способа производства. В 1929 г. впервые была опубликована лекция В.И. Ленина «О государстве», стимулировавшая обсуждение марксистских принципов периодизации всемирной истории. Оформлялось содержание понятий «способ производства» и «общественно-экономическая формация». Ленин не упоминал азиатского способа производства. Означало ли это, что и для восточной древности был характерен рабовладельческий строй? Основой ленинской лекции была работа Ф.;Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В ней также автор не касался азиатского общества. Как же классики понимали его место в истории? Историки разделились. Часть осталась на прежних позициях. И вышедший в 1933 г. первый школьный учебник древней истории, написанный Н.М. Никольским, исходил из представления о феодализме на Востоке. Другие, особенно ориентировавшиеся на указания классиков, пришли к выводу, что высказывания Маркса об азиатском способе производства были лишь рабочей гипотезой его ранних работ, которую он затем оставил. Ф.;Энгельс, в отличие от Маркса специально занимавшийся докапиталистическими обществами, ничего не писал об азиатском способе производства. Более того в предисловии 1887 г. к американскому изданию «Положения рабочего класса в Англии» он прямо указывал, что и в азиатской, и в классической древности преобладающей формой классового угнетения было рабство. Следовательно, на Древнем Востоке был рабовладельческий строй? В русле этого представления был сделан в 1933 г. доклад В.В. Струве «Проблема зарождения, развития и разложения рабовладельческих обществ древнего Востока». На материале древнеегипетских и месопотамских источников он показал наличие уже в глубокой древности большого количества рабов и их жестокой эксплуатации. Бурное обсуждение работы В.В. Струве разделило историков. Первыми его выводы поддержали С.И. Ковалев, А.В. Мишулин, В.И. Авдиев. В скором времени они были приняты и на официальном уровне. Ряд причин способствовали этому. Во-первых, материал, представленный В.В. Струве, выглядел очень доказательно. Во-вторых, концепция рабовладения подкреплялась авторитетом В.И. Ленина. В-третьих, общественная атмосфера 30-х гг. требовала четкости и определенности: начиналось преподавание истории в школе, была необходима определенность в складывавшейся концепции пяти общественно-экономических формаций как ступеней общественного прогресса. В-четвертых, концепция рабовладения была более проста и понятна с точки зрения классовой борьбы, она исходила из основных антагонизмов рабы — рабовладельцы, крепостные — феодалы, пролетарии — капиталисты. Концепция казалась «простой как правда». Активные противники разными способами были вынуждены замолчать. А бросающееся в глаза различие между двумя вариантами древних обществ — восточным и античным — было объяснено прохождением рабовладельческой формацией двух этапов в своем развитии: Древний Восток — раннерабовладельческие общества, античность — развитые рабовладельческие общества. Тогда это казалось естественным для теории принесением частного, особенного в жертву общему. В 1939 г. была впервые опубликована (сначала на русском языке) работа К.;Маркса «Формы, предшествующие капиталистическому производству» (Соч. 2-е изд. Т. 46. 4.1), где в развитии докапиталистических обществ выделялись не рабовладельческий и феодальный этапы, а азиатский, античный, германский (феодальный). Но к этому времени «марксистская» концепция уже сложилась, да и внешние обстоятельства не способствовали дискуссиям. С середины 50-х гг. началось оживление не только в общественной жизни, но и в общественных науках. Исследователи не хотели брать на веру прежние установки и выводы. Встала проблема проверки исторической схемы пяти общественно-экономических формаций. Нового осмысления требовало и наследие К.;Маркса. Одним из первых уже в 1956 г. выступил А.И. Тюменев, первый марксист-античник, полтора десятилетия вынужденный посвятить шумерскому языку. Проверив выводы В.В.;Струве, он пришел к заключению, что на Древнем Востоке существовал рабовладельческий строй. Но это не был первый этап рабовладельческой формации. Восточные общества не развились до классического рабовладения. Это был совсем иной тип рабовладения, чем в Греции и Риме. По мнению А.И. Тюменева, следует говорить не о двух этапах, а о двух типах рабовладельческих обществ, различие между которыми объясняется влиянием разной географической среды. Сильное влияние на развитие теории истории оказал выход на историческую арену развивающихся стран Азии и Африки, приобретавших национальную независимость. В распоряжение обществоведов поступил колоссальный по объему материал, относящийся к их общественному устройству. Этот материал во многом не вписывался в отработанную схему пяти формаций. Закономерности общественного развития выглядели гораздо специфичнее, чем было принято считать. Поэтому многие исследователи были более радикальны, чем А.И. Тюменев. Уже первые исследования наследия К.;Маркса (Э. Хобсбаум, Ф. Текеи) и конкретной истории (Э. Вельскопф, Р. Гюнтер, Л.С. Васильев, Ю.И. Семенов) привели ряд ученых к выводу о присущем Древнему Востоку особом способе производства, отличном от античного рабовладельческого. Разработкой его проблем занимались не только в нашей стране. В 1962 г. во Франции при Центре марксистских исследований была организована группа по проблемам азиатского способа производства, издававшая журнал «Пансэ», руководимый Ж. Шено. В 1964 г. во время VII-го международного конгресса антропологических и этнографических наук в Москве французские марксисты Ж. Сюрэ-Каналь и М. Годелье выступили с тезисами об азиатском способе производства. В кратком ответе им академик В.В. Струве поддержал идею особого строя для наиболее древних обществ долины Нила и Месопотамии. Это и послужило началом долго зревшей в недрах науки дискуссии об азиатском способе производства (АСП), особенно активно развернувшейся на страницах исторических журналов и в научных учреждениях в 1965-67 гг. Обсуждение вышло далеко за рамки древневосточных проблем. Были поставлены общетеоретические вопросы: о количестве общественно-экономических формаций, о критериях отнесения общества к общественно-экономической формации, о влиянии географической среды на общественное развитие, проблема качественного отличия докапиталистических обществ от буржуазного и др. Делались попытки пересмотреть сложившуюся в 30-х гг. теорию общественного развития. Если суммировать идеи, высказанные в ходе дискуссии на предмет азиатского способа производства (АСП) в древности, то получится следующая картина. АСП — это особый строй, который возникает при переходе от первобытности к развитому классовому обществу, то есть к обществу, где классовые противоречия определяются развитием частной собственности. При АСП еще нет частной собственности на основное средство производство — землю и нет классов частных собственников и угнетаемых ими людей, утративших средства производства. Вместо этого сохраняются как наследие первобытности общины, еще слабо затронутые имущественной дифференциацией. Над ними и надстраивается деспотическое государство, наличие которого отличает этот строй от первобытного. Такое деспотическое азиатское государство отличалось по функциям от рабовладельческого и феодального. Прежде всего, оно выступало организатором производства, тогда как на Западе этим занимались рабовладелец, феодальный сеньор, капиталист. Часть исследователей, вслед за К.;Марксом, связывали экономическую деятельность азиатского государства с ирригацией и организацией работ по искусственному орошению. Но другие отмечали, что она была много шире: государство осуществляло и контроль за севооборотом, и руководство некоторыми отраслями промышленного производства, и товарообмен. По выражению Ж.;Шено, государству принадлежало «высшее командование в экономике». При этом оно использовало не экономические рычаги, а внеэкономическое принуждение. За выполнение своих экономических функций государство присваивало прибавочный продукт и таким образом осуществляло эксплуатацию общин. Практически эксплуатация выражалась в налогах и коллективных трудовых повинностях. В качестве господствующего класса в таких условиях выступало государство само по себе «как сущность», а не люди — знать или чиновники. Вельможи и бюрократия эксплуатировали общины лишь в силу того, что каждый из них получал во владение частичку публичной власти. Порабощенным классом являлись сами общины, члены которых составляли массу подданных. Такое определение основного классового противоречия совпадает с выделенными Ф.;Энгельсом в «Анти-Дюринге» двумя линиями формирования «первоначальных отношений господства и подчинения». Первая линия — это хорошо известное деление на рабовладельцев и рабов. А вторая, характерная для обществ АСП, строилась на обособлении людей, осуществлявших еще в первобытности функции управления, от массы рядового населения. Вследствие развития этого классового противоречия оформлялась особая форма эксплуатации — «поголовное рабство» (термин К.;Маркса). Подданные являлись почти даровой рабочей силой. Большие массы населения можно было поднимать не только на осуществление общественно-полезных работ, но и совершенно бесполезных — храмов, дворцов, пирамид и т.п. Некоторые исследователи называли это «нерасчлененной формой эксплуатации», имея в виду, что рабы и крестьяне по отношению к государству находились приблизительно в равном положении. Причем основную массу эксплуатируемых составляли подданные, а рабы были в явном меньшинстве. Поэтому рабы при АСП не играли значительной роли ни в производстве, ни в классовой борьбе. Следовательно, применительно к Древнему Востоку нельзя говорить о рабовладельческом строе. Собственность на основное средство производства — землю при формировании АСП переходит от общин к государству. В конкретных обществах соотношение между общинами и государственным сектором экономики могло быть разным. Но существовала явная тенденция роста государственной собственности, которая достигла наивысшего размаха в Древнем царстве Египта и Царстве Ш династии Ура, где большая часть земли находилась в руках государства. Оно олицетворялось фигурой суверена — царя, фараона, который выступал крупнейшим собственником. Многие исследователи полагали даже, что восточный деспот был единственным собственником в государстве. Все остальные лишь владели по его воле или пользовались средствами производства, землей, водой, плодами, рабочей силой и т.п. Поэтому при расцвете АСП даже крупнейшие вельможи находились под социально-экономическим контролем государства. Товарообмен в таких условиях играл второстепенную роль, в сферу обмена поступал в основном прибавочный продукт, присваивавшийся аристократами и чиновниками. Экономические связи между страстями и общинами осуществлялись не купцами, а выполнявшими их функции государственными чиновниками. Города играли не экономическую, а административную роль.